Дойти до Победы
Дмитрий Сапронов   
06.05.2014
От заснеженных лесов у Калинина до сопок Маньчжурии

Судьба Петра Ивановича ЛЯХОВА – готовый сюжет для остросюжетного романа. Начав войну на Калининском фронте в морозные дни контрнаступления под Москвой, он дошёл до Китая, был лыжником, разведчиком, командиром зенитной батареи. Ходил за линию фронта, командовал боевой группой, прорывавшейся к окружённым под Шауляем танкистам. Врачи приговорили его к инвалидности, но он, словно назло судьбе, сумел выжить и вновь встать в строй.

- Петр Иванович, как для Вас началась война?
- 22 июня 1941 года мне исполнилось 19 лет. Я тогда уже закончил с отличием семилетку и сельскохозяйственный техникум, работал механиком в зерносовхозе Омской области. В тот день я на велосипеде поехал в гости к родителям, до их совхоза было 18 км. А там весь народ столпился около уличного репродуктора и слушает речь МОЛОТОВА о том, что началась война с Германией. 9 сентября 1941 года меня забрали в армию, направили в Новосибирск, в полковую школу сержантов.
Шагистики там почти не было. Мы изучали стрелковое оружие, как наше, так и противника. Стреляли из 45-мм противотан-ковых пушек. Я ещё до войны занимался спортом, был кандидатом в мастера спорта по лыжам и «Ворошиловским стрелком». 
 

Ветеран Великой Отечественной войны Пётр Ляхов. Фото автора


- Когда Вы попали на фронт?
- После двух месяцев обучения мы, сержанты, были направлены командирами отделений в 228-й отдельный лыжный батальон особого назначения, которым командовал Герой Советского Союза капитан ЧЕСНОКОВ. Наш батальон включили в 75-ю морскую стрелковую бригаду Калининского фронта. 6 декабря мы впервые вступили в бой. Провели лыжный рейд на 20 км вглубь обороны противника, наша рота только за два дня захватила в плен более 400 немцев. А вот в Калинине натолкнулись на ожесточённое сопротивление. 17 декабря броском заняли городской вокзал. Вечером нашему взводу поставили задачу - захватить пекарню, где немцы организовали оборону. Шёл снежок, мы были в белых зимних маскхалатах. Подобрались к зданию почти вплотную, боец-осетин из 1-го взвода кинул в дверной проём противотанковую гранату. Она как ухнула! Я бросил в окно «лимонку» и после взрыва запрыгнул в помещение. Было темно, за печами кто-то шевелился. Я полоснул из ППШ короткой очередью, он затих. Ещё троих фашистов положило в дверях первой же гранатой, а остальных добили на втором этаже – одного насмерть, ещё двое были ранены. В Калинине страшные бои шли, из нашей роты осталось 40 человек… А 5 января я получил осколок мины в левую руку, провалялся 1,5 месяца в госпитале.

- Куда попали после излечения?
- В 5-ю гвардейскую стрелковую дивизию Западного фронта, в разведку. Но там я прослужил недолго, поскольку был опять ранен и очень серьёзно. Дело было так. Нашу группу захвата – меня и Серёжу КРАСНОВА – отправили «на ту сторону» за «языком». Перебрались через линию фронта, прошли с километр вглубь немецких позиций. Наткнулись на немецкие танки, проползли вдоль них, заметили свет в землянке, возле которой стоял часовой. Сергей подобрался к нему и ударил прикладом автомата. Потом, видимо, добавил ножом, потому что фашист свалился, не издав ни звука. Мы заскочили в землянку. Один немец спал на лежанке, он попытался приподняться, но я ударил его автоматом по голове и, кажется, убил. Второй брился, он сразу поднял руки вверх. Мы его скрутили, заткнули рот какой-то тряпкой и поволокли за собой. Когда выходили к своим, немцы, видимо, обнаружили трупы и открыли ураганный огонь – даже батарея 6-ствольных миномётов ударила! Мне в правую ногу попала пулемётная пуля. Раздробила малую берцовую кость. Со стороны наших позиций подбежали бойцы. Какой-то старшина схватил меня на закорки и бегом дотащил до санитарных палаток. Перевязали, отправили в госпиталь. У меня появились признаки гангрены, врачи хотели отнять ногу выше колена, но я не дался. В конце концов меня всё же откололи американским пенициллином, ногу спасли. На военно-медицинской комиссии признали инвалидом 2-й группы, хотели отправить домой. Я упёрся: «У меня отец на фронте, друзья мои воюют, а я в тыл поеду? Пехотинцем или разведчиком не буду, но в артиллерии-то я ещё могу пригодиться!» Направили меня в артиллерийское училище, откуда я вышел в мае 1943 года лейтенантом, командиром взвода 37-мм зенитных пушек. Был распределён в 3-й гвардейский Сталинградский механизированный корпус Степного фронта, в 1705-й зенитный артполк полковника Василия СКОПЕНКО. С ним прошёл всю оставшуюся войну от Курской дуги до Прибалтики. Форсировал Днепр у Канева, брал Чернигов, дрался с немцами на Березине, под Шауляем и под Ригой. С ним воевал в Маньчжурии.

- На вооружении были только 37-мм пушки?
- В основном, да. В качестве тяги использовали ленд-лизовские грузовики «Студебеккер», отличные машины. Одно время, в 1944-м, нас перевооружили на американские 40-мм автоматические пушки, нам они нравились больше 37-миллиметровок. Это были мощные орудия с современной системой управления огнём ПУАЗО-3, которая позволяла наводить в автоматическом режиме всю батарею. Был такой случай. В Прибалтике на нашу батарею вышла пара «мессеров». Первым же снарядом мы сбили ведущего, он сел в поле у позиций нашей 8-й гв. мехбригады. Вечером меня вызвали в штаб корпуса, там был командующий 3-й гв. танковой армией генерал Рыбалко и какой-то немецкий полковник с перевязанной шеей. Оказалось, это был командир их авиаполка, которого мы сбили. На допросе он просил показать ему того, кто его завалил. Вот меня и позвали.

- Сколько у вашей батареи сбитых самолётов?
- Четырнадцать. Расскажу такой случай. На Березине мы обеспечивали прикрытие при форсировании реки, я к тому времени уже был комбатом. Немцы бросали на переправу свои пикировщики Ю-87. В первом же налёте мы сбили 4 самолёта, в ответ «Юнкерсы» проштурмовали батарею из пулемётов. Были раненые. Бомбардировщики улетели, я приказал сменить позицию, а на старом месте оборудовать ложную. Мы встали на болоте, в самом неожиданном для немцев районе, замаскировались. И во время следующего налёта «лапотники» вышли точно на нас. Мы сразу свалили 2 машины, остальные побросали бомбы, куда попало, и ушли. Мне обещали за тот бой «Боевое Красное Знамя», но дали только «Красную Звезду», да и то через 60 лет!

- А за что Вы получили второй орден «Красной Звезды»?
- В 1944 году, кода мы вели бои в Прибалтике, 35-я гв. танковая бригада нашего корпуса удачно прошила фронт и углубилась на 90 км, уничтожая немецкие тылы, громя колонны и обозы. Немцы окружили их силами пехотной дивизии. Комбриг, полковник Ази АСЛАНОВ, попросил в подкрепление мою батарею.
Собрали боевую группу. На все машины нанесли германский опознавательный знак – полосу на борта, крестов не рисовали. Трофейный БТР шёл впереди, в нём сидели наши ребята в эсэсовских прорезиненных плащах и командир орудия КУЗНЕЦОВ, который до войны был учителем немецкого языка. На него надели фашистскую офицерскую форму, еле уговорили! К 6 часам утра были уже около занятого немцами Шауляя. Решили, что будем прорываться на полной скорости, внаглую. Кузнецов подъехал к мосту, одного часового затащили в бронетранспортёр, а второго застрелили. Рванули через город. На стадионе немцы занимались физкультурой, никто на нас даже внимания не обратил. Вырвались мы из Шауляя, прошли 12 км и заняли позицию на перекрёстке. Разведчики обнаружили в лесу немецкий сапёрный батальон и захватили его в плен. Нас была только горстка, а их – 400 человек под командой майора-эсэсовца. И ничего, сдались! Ребята притащили мне две полные пилотки наручных часов, которые отобрали у немцев, когда их разоружали. Я их отругал, велел отнести часы назад и высыпать на землю, пусть разбираются!

- Как отреагировали немцы, когда узнали, что вас так мало?
- С пониманием. Особенно после того, как наши счетверённые установки за пару минут размолотили на дороге 8 мотоциклов, которые за нами из Шауляя выслали. Я объявил немцам, что они теперь пленные, велел идти в лес. Говорю, через пару дней начнётся наше наступление, если хотите жить – дождитесь русских и выходите с поднятыми руками. Послушались. Рядом была станция, на ней немцы грузили в вагоны женщин, вывозили женский концлагерь. Командир танкистов Коля ОСТАПЕНКО с двух снарядов разбил паровоз, охранники сразу разбежались. Женщины кинулись к нам, обнимали, плакали. Грязные, худые, в обносках… Я сказал, чтоб они шли в лес, ждали наших. Мы им отдали все свои продукты. Ночью, в тумане, вырвались к окружённой бригаде, по дороге захватили отряд немецких фаустников. Разведчики притащили и их пусковые «трубы» (реактивные гранатомёты «Панцершрек». - Д. С.). Утром появились 4 немецких двухмоторных бомбардировщика «Хейнкель-111», мы сразу сбили два, третий задымил и ушёл в сторону, а четвёртый сбросил бомбы и удрал. В конце концов наши бросили в бой пикировщики Пе-2, и они так обработали немцев, что мы спокойно вышли из окружения. Никто не стрелял по нам.
Победу я встретил в Литве, под Лиепаей, потом нас направили в Маньчжурию, но там для нашего полка работы не было, за всю японскую кампанию я не видел ни единого их бомбардировщика.
После войны меня списали, как инвалида, я остался в Приморье, в Ханкайском районе. Меня покорила здешняя природа, тайга и озёра. Был председателем сов-хоза в Ханкайском районе, 33 года руководил районной автоколонной.